.
мама папа свадьба

Василий Оводов. Годы жизни. Воспоминания


Предыдущая страница Следующая страница

Глава 4. Северо-западный фронт
253-я Стрелковая дивизия на Северо-Западном фронте

Преодолев путь по железной дороге: Чапаевск – Москва – Бологое - Крестцы и высадившись из вагонов, дивизия своим ходом прошла 160 километров от станции Крестцы до линии фронта и оказалась в районе Рамушевского коридора.

Выше я не случайно остановился на описании боевых действий на Северо-Западном фронте, хотя на этом фронте еще не было ни 253-й дивизии, ни меня. Описал его потому, что год 1942-й был тяжелым годом для советских войск, как под Сталинградом, так и под Старой Руссой, особенно в связи с окруженной Демянской группировкой противника и ее уничтожением. Здесь шли непрекращающиеся изнурительные, ожесточенные бои. Обстановка требовала постоянного пополнения войск. Полагаю, именно по этой причине одна группа моряков-черноморцев была направлена под Сталинград, а другая, в которой находился я, – в район окруженной Демянской группировки противника. Дивизия моряков, оказалась тут, как никогда кстати.

Первый бой показал, что моряки-черноморцы, как и моряки других флотов, на суше воевали самоотверженно, по-флотски. Населенный пункт Пустынка, который не раз переходил из рук в руки прежде, с прибытием моряков был взят на-ура. Истосковавшиеся по настоящей работе, моряки в коротком бою овладели этим населенным пунктом. Удар по врагу прибывших свежих сил, да еще моряков-защитников Севастополя, был ошеломляющим и был встречен бойцами фронта с восторгом, особенно сибиряками и латышами, оказавшимися на наших флангах. Общение с личным составом 43-й гвардейской латышской дивизии и 364-й дивизией сибиряков также поднимало наше настроение и укрепляло боевой дух.

Пробыли мы на Северо-Западном фронте (имею ввиду 253 СД) сравнительно недолго – с конца октября 1942 г. по май 1943-й. Но это было самое тяжелое климатическое время года для этих мест. Кругом леса и болота. Противник совсем рядом. Передовые позиции противостоящих сторон обозримы простым взглядом без бинокля. Не развернешься. Я не случайно описал погодные условия во время мартовско-апрельской операции советских войск и как они отразились на здоровье личного состава, хотя нашей дивизии здесь еще не было. Нам предстояло все это еще встретить и пережить. И то, что пришлось испытать на Северо-Западном фронте, трудно представить и, тем более, спустя много лет, описать. Однако, попытаюсь остановиться на некоторых эпизодах событий и обстановки, касающихся лично меня.

С момента отправки нашей дивизии из Чапаевска под Старую Руссу наш эшелон с войсками и техникой к месту боев проследовал весь путь как курьерский, так называемый «литерный» скорый поезд, с редкими остановками на крупных станциях. И поскольку остановки и отправления с очередной станции не объявлялись, то из вагонов, как правило, никто не выходил, боясь отстать от своего эшелона. И все же на остановках выходили из вагонов и были случаи, когда отставали. Потом догоняли. Никто за это не был наказан. Хорошо, что догоняли.

И вот поезд прибыл в Москву. В моем взводе разведки (я был командиром отделения, а затем и командиром взвода) были два москвича. Старший из них Иван Перков, кстати, он был и самым старшим во взводе по возрасту. Предложил посмотреть Москву. Предложение оказалось заманчивым и мы, недолго думая, чуть ли не всем составом взвода помчались в центр Москвы. Проболтались в Москве несколько часов, а когда появились на станции окружной железной дороги, где стоял наш эшелон, состава уже не было. Пошли к дежурному по станции, назвали номер состава, спросили в каком направлении ушел наш состав и как его догнать? Удивительно, нам тут же ответили, куда состав ушел, и каким другим поездом мы можем его догнать. Так добрались мы до узловой станции Бологое. Там нас направили на станцию Крестцы.

Затем мы пересели на следующий поезд и оказались в Крестцах, что называется вовремя. Именно на этой станции разгружался наш поезд. Мы разыскали свой вагон, и, как ни в чем не бывало, тут же включились в общее дело разгрузки, Наше временное отсутствие оказалось ни кем не замеченным, Даже суровый и дотошный начальник штаба полка Михаил Николаевич Гонорский не подозревал, что какое-то время почти весь взвод разведки был в самовольной отлучке. Как говорят, пронесло. Да если бы и знал, наказывать бы не стал. Ехали мы не на прогулку, а на фронт. Там мы были нужны.

В Крестцах мы выгрузили свое имущество, вывели из вагона, закрепленных за взводом лошадей и направились к линии фронта по указанной нам дороге. Дивизия растянулась на километры. Из-за распутицы часто останавливались. Добирались, кто как мог. Мой взвод разведки сравнительно легко преодолевал дорожные невзгоды. У нас не так уж много было имущества. К тому же мы имели закрепленную за нами пару лошадей и могли навьючить на них свое имущество. Труднее было пехоте. Им пришлось тащить на себе все свое снаряжение, оружие, пулеметчикам – пулеметы. Повозки застревали в грязи. Двигаясь налегке и самостоятельно, мои разведчики видели, как солдаты бросали повозки, подвешивали имущество на спины лошадей, и так продвигались вперед к фронту.

За мной был закреплен красивый стройный мерин. На полпути этого красавца-мерина у меня увели мои же однополчане. Случилось это на привале. Путь-то не близкий – 160 км. Расположились на обед. Невдалеке привязали своих лошадей. Не обращая на них внимания, поели и прилегли. Поднявшись, я не увидел своей лошади, исчезла. Жалко конечно, но ничего не поделаешь. Подъехавший к нам М.Н.Гонорский выслушал мой доклад и сказал: ладно в бою спишу, а тебе придется дальше двигаться пешим.

Так и пришлось дальше топать пешком. Но немного и недолго. На очередном привале я увидел лошадь еще стройнее, лучше, чем была у меня. Не задумываясь, я подошел к ней, подтянул подпруги, вскочил в седло и пришпорил шпоры. Через мгновение и мой след простыл. Начальнику штаба уже не надо было списывать мою первую лошадку.

Несомненно, данный поступок, вероятно, подлежал осуждению, хотя меня и не думал кто-нибудь осуждать. Этот случай фактически произошел уже на линии фронта. А там чего только не творилось. Да и лошадь оказалась с подсеченными ногами. Не исключено, что ее непутевый хозяин привязал лошадь к дереву и оставил без присмотра, решил таким образом от нее избавиться. Кто-нибудь подберет. Но из-за ее подсеченных ног мне так же пришлось с ней расстаться.

Вскоре, однако, я снова оказался на коне. В декабре 1942 года на Северо-Западный фронт в район окруженной Демянской группировки прибыла делегация Монгольской Народной республики. Она привезла нам многочисленные подарки: полушубки, рукавицы, меховые жилеты, продовольствие. В качестве подарков монгольские друзья доставили на фронт еще и своих низкорослых лошадок. Одну из таких лошадей тот же начальник штаба М.Н.Гонорский закрепил за мной. Лошадь конечно и есть лошадь. Но беда в том, что когда я садился в седло, а чаще и без седла, ноги мои волоклись по земле.

Однажды в холодный зимний день я решил устроить себе настоящую баню, помыться. Стояли в лесу, жили в палатках, а рядом с палаткой стояла моя монголочка. Сделав над ней навес, я развел костер, нагрел воды и, чувствуя тепло рядом стоявшей лошади, наспех помылся. Лошадка, как мне тогда казалось, одобрительно взирала на мое мытье под открытым небом. Так вот под ее одобрение я помылся и переоделся в чистое солдатское белье, а затем направился в палатку и улегся рядом с друзьями-разведчиками спать. В те морозные ночи, как правило, мы расстилали на хвою по две-три шинели и ложились рядом, чтобы не замерзнуть. Оставшимися шинелями укрывались. Но в тот раз спать не пришлось. Я вскоре почувствовал, что на моем теле в результате мытья количество паразитов увеличилось минимум вдвое. Не дождавшись утра, я поднялся, и остальное время ночи провел под навесом рядом со своей доброй лошаденкой.

Чтобы закончить рассказ о лошадях скажу, что их судьба на Северо-Западном фронте была куда хуже, чем солдатская. Люди страдали от голода, холода, недоедания, курящие - от недостатка курева и т.п., а вот лошади – от всего. К тому же бедных истощенных лошадей еще и пристреливали и отправляли на кухню в котел, в угоду голодающему солдату. В таких условиях было лучше их не иметь совсем. Я убедился в этом и потому без сожаления расстался со своей милой низкорослой монголочкой. Больше я никогда и нигде ни на каком фронте их не имел.

Говоря о боевых действиях на Северо-Западном фронте, остановлюсь на некоторых конкретных фактах, касающихся лично меня.

Повторюсь, что ни на флоте, ни на сухопутном фронте я никого и ничего не боялся. Быть может, поэтому и остался живой. Говорю об этом так потому, что в моем взводе был хороший разведчик Виктор Кучьянов. Он страстно хотел жить и не скрывал этого. Дело в том, что перед уходом на сухопутный фронт Виктор получил из дому письмо, в котором сообщалось, что жена родила ему сына. В связи с письмом и фактом рождения сына Виктор стал больше думать о семье. Сына он так и не увидел. Именно Виктор первым в нашем взводе погиб. Мне же было все нипочем. Во время заданий, я меньше всего думал о жизни и смерти.

Однажды я проходил по переднему краю во весь рост, не пригибаясь. Находившие рядом пехотинцы предупредили меня, что на их участке стреляют снайперы противника, предлагали ползти по снегу. Куда там! Я продолжал шагать во весь рост до тех пор, пока не почувствовал на переносице пролетевшую снайперскую пулю. Вот тогда я упал, пополз, услышал упрек пехотинцев: «ну что храбрец?». Но немного прополз, поднялся на ноги и снова пошел во весь рост. Не боялся я ходить и в тыл врага.

В нашем взводе разведки были прекрасные парни – Саша Желнин, Иван Колосов, Иван Фарутин, Михаил Астахов, Роман Арефьев и др. Это были смелые умные ребята. С любым из них можно было ходить в разведку, не подведут. Особенно хочу несколько слов сказать о Романе Арефьеве, цыгане по национальности. В каких только передрягах он не бывал и всегда оказывался на высоте. С ним и в разведку ходили играючи. Храбрый, безудержный до озорства, Роман Арефьев был душой нашей небольшой группы. Почти в каждую ночь выходили на выполнение задания разведгруппы. Несмотря на трудности, разведчики делали свое дело. Нам охотно помогали советские люди, находившиеся на временно оккупированной территории.

В связи с недостатком продовольствия, мы, разведчики, иногда, кроме своих прямых обязанностей, добывали в тылу врага продовольствие. Помню, как лазили по переднему краю и срезали зеленую капусту, оставленную жителями деревень на полях и огородах. Питались ею даже недостаточно проваренной, полусырой. Иногда ухитрялись забираться на кухни противника в темное время суток, и что-либо прихватывали из питания. Был случай со мной. Я проник на кухню противника и напоролся на немецкого солдата, охранявшего кухню. Солдат выстрелил в мою сторону, но, слава богу, не попал и не открыл автоматного огня. Вероятно он растерялся или подумал, что перед ним оказался свой, а не чужой. Я же немедленно ретировался восвояси ни с чем.

Или вот еще случай. Немецко-фашистские войска предприняли очередную атаку на позиции наших войск. Заснеженные советские пехотинцы не выдержали, вылезли из своих ледяных окопов и оставили линию обороны. Некоторые из них бросили свое оружие, и даже орудия малого калибра. На переднем крае создалось критическое положение. Для прикрытия покинутой позиции были брошены все, кто находился на наблюдательном пункте, и, прежде всего, на позициях пехотинцев оказались мои разведчики. Пришлось забираться в заснеженный солдатский окоп, ложиться на сырую промерзлую землю и отстреливаться.

Через какое-то время положение на этом участке фронта было восстановлено, но для этого потребовалась целая вечность. Треск и свист малокалиберных орудий и минометов, холодная промерзлая земля и снег настолько влияли на психическое состояние, что казалось, лучше бы скорее умереть. Впервые, за всю войну у меня появились подобные мысли. И когда линия фронта была восстановлена, пехотинцы сменили нас, заняли свои позиции, я еще долго отходил от этого кошмара, особенно от лежания под обстрелом на снегу. В течение войны были случаи и покруче, но вот желания «лучше умереть» никогда больше не появлялось Я рвался в бой, воевал и никогда не задумывался над своей жизнью.

Не соблюдая хронологии действий на Северо-Западном фронте, расскажу о награждении меня медалью. В первые два года войны редко награждали рядовой и младший комсостав. Меня же наградили медалью, да еще «За Отвагу» А было так. Во время очередной разведки в расположении противника на переднем крае мы обнаружили передвижение на автомашинах большой группы немецких солдат. Тут же связались с командованием 808-го артиллерийского полка, имевшего на вооружении 130 мм. орудия, и попросили огня по обнаруженной группе противника. Определили координаты. Я забрался на самую высокую ель, сообщил в полк место скопления противника. Артиллеристы не замедлили открыть огонь. Я его корректировал. Подавая команды с макушки ели, стоявшему внизу радисту, я так увлекся, что забыл, что нахожусь в расположении противника. Вижу, как от разрывов снарядов летят во все стороны обломки автомашин и сидевшие в них люди, как разбегаются по сторонам уцелевшие солдаты. Колонна немецких автомашин все прибывала и прибывала. Ни одна из машин свернуть с дороги не может из-за ее узости и таким образом попадает под наш артиллерийский обстрел.

Зрелище впечатляющее. В азарте я и не заметил, как противник открыл по макушкам деревьев огонь шрапнельными снарядами, т.е. по мне.

В этот момент я был на высоте, можно сказать, на небе. И только когда колонна противника была полностью разгромлена, я передал команду «отбой». Пора спускаться на землю. При спуске почувствовал боль в правой ноге, на нее нельзя было опереться. Валенок распух от крови. Оказалось, что разорвавшийся шрапнельный снаряд противника осколком ранил мою правую ногу. Но и этот факт не огорчил меня. Что значил какой-то осколок в сравнении с разгромом крупной группировки противника. За нашей артиллерийской стрельбой следили наблюдательные посты соседей и в штаб 808-го артиллерийского полка поступали обобщенные данные.

Я же спустился с ели на землю, выбрался с захваченной врагом территории и явился на свой наблюдательный пункт. Там уже все знали. Меня представили к награде. Это представление я читал, мне его показали. В нем так расписали происшедшее, как позже писали при представлении на звание Героя Советского союза. Вот почему эта медаль «За Отвагу» для меня стала, как золотая.

Впоследствии меня пригласил к себе командир полка, вручил медаль и предложил отправиться на краткосрочные курсы младших лейтенантов, поскольку я уже исполнял обязанности командира взвода. Предложение командира полка я вначале принял. Получил направление, за себя оставил Александра Желнина и, попрощавшись с друзьями, направился во фронтовую школу офицерского состава. К месту учебы пошлепал пешком. Пройдя немного, одумался. Я никогда не мечтал стать кадровым офицером, тем более, сухопутным. Другое дело, если бы мне предложили учиться на флотского офицера. Но, увы, о флоте в тех условиях я не мог и думать, он был от меня далеко.

Еще до войны я учился на педагога, выполнял обязанности пионервожатого, и готовился работать в школе, Мне нравились дети, я всегда опекал ребят моложе себя. А тут что? Звание офицера - конечно хорошо, почет, уважение. Но не мое. Надо дождаться конца войны и, если останусь живым, стану педагогом, буду учить детей. А сейчас нужно вернуться к ребятам в свой взвод. С ними я воевал, подружился, и без них дороги на Берлин у меня уже не может быть. Мы стали как одна семья, дружная, родная. Мы понимали друг друга с полуслова. Мне не надо было им приказывать, не надо было учить, что и как делать. Они все знали сами, причем каждый делал то, что мог сделать лучше других. Рассуждая таким образом, я повернул обратно. Офицерское звание подождет, а вот встречусь ли я с друзьями - трудно сказать. Хотя после учебы и предполагалось возвращение в свой взвод, но ведь шла война, и по окончанию курсов меня могли направить совершенно в другую часть. Я больше никогда мог не увидеть своих друзей. Со стороны это было похоже на предательство. И я вернулся в свой взвод.

Отмечу, что на Северо-Западном фронте вопрос о среднем и младшем комсоставе решался просто. Для командиров младшего звена сначала организовали курсы при дивизиях и соединениях, а после перехода к обороне эти курсы стали функционировать как учебные батальоны. Для среднего комсостава были так же созданы курсы со сроком обучения два месяца. Они себя оправдали. Тем более, что 9 ноября 1942 года в Красной Армии Указом Президиума Верховного Совета СССР был упразднен институт военных комиссаров и устанавливалось полное единоначалие. Большая часть высвободившихся политработников нуждалась в переподготовке. Пройдя двухмесячное обучение во фронтовых условиях, они были назначены на должности командиров батальонов, дивизионов, рот и батарей. Именно в эту струю попадал я.

В ноябре 1942 года в командование Северо-Западным фронтом вступил Маршал Советского союза С.К.Тимошенко, перед которым была поставлена задача – в кратчайший срок разгромить Демянскую группировку противника. Основной замысел новой наступательной операции оставался прежним: ударом войск левого фланга в южном и юго-восточном направлении полностью окружить Демянскую группировку и тем самым создать благоприятные условия для окончательного разгрома.[1] В конце ноября после артиллерийской подготовки войска фронта перешли в наступление. С большим трудом удалось захватить отдельные участки первой траншеи, но перешедшие в контрнаступление гитлеровцы отбросили их в исходное положение. В конце декабря наступление возобновилось. Однако и на этот раз оно успеха не имело.

[1] ЦАМО,ф.221,оп.1394,д.93,с.13-14.

 Предыдущая страницаВ начало страницыСледующая страница